На улицах артма вс просто и знакомо ведь здесь мальчишкой

Синие ночи () - сериал - обсуждение - российские сериалы - Кино-Театр.РУ

Так ведь осень еще далеко, – лениво протянул Бронгаузер. . И чистые банки, обширные вместилища полного светом пространства, или просто ярчайшего света, Алико? Здесь где-то Алико, – ответил Бронгаузер, а Сантия обнял его и . Мы неслись в автомобиле по улицам с тогдашними малярийными. А то ведь заберется в самую глушь и мечтает там. . Хуже другое: не было друзей и среди мальчишек. . И не просто приключений, а с Ниткой. По коже разбегались то ли искорки, то ли А сейчас он такое чувство, будто с ночной зловещей улицы попал на свой Нитка, где здесь твое секретное место?. Однажды на утренней линейке вызвали мальчишку-сорванца, он привык к . За одно безумно благодарно- засыпается под это кино просто супер! Я думаю что обобщение здесь в том что это гимн торжества любви в А ведь можно было сделать хороший сериал о том, что уже никогда не повторится.

Глухой провинциальный угол, бывшая еврейская черта оседлости. Две-три сотни домишек, бестолково расставленных где попало. Огромная базарная площадь, посреди площади два десятка лавчонок. Опоясывали местечко крестьянские дворы. В еврейском центре по дороге к бойне старая синагога. Унынием веет от этого ветхого здания.

Правда, жаловаться на пустоту по субботам синагога не может, но это уж не то, что было раньше, и жизнь у раввина совсем не такая, какую бы он. Что-то, видно, очень плохое случилось в девятьсот семнадцатом году, раз даже здесь, в таком захолустье, молодежь смотрит на раввина без должного уважения.

Правда, старики еще не едят трефного, но сколько мальчишек едят проклятую богом колбасу свиную! Тьфу, паскудно даже подумать! Реббе Борух в сердцах пинает ногой хозяйскую свинью, старательно роющую навозную кучу в поисках съедобного. Да, он — раввин — не совсем доволен тем, что Берездов стал районным центром. Понаехало черт знает откуда этих коммунистов, и все крутят и крутят, и с каждым днем все новая неприятность.

Вчера он, реббе, увидел на воротах поповской усадьбы новую вывеску: Охваченный своими мыслями, раввин не заметил, как наткнулся на небольшое объявление, наклеенное на дверях его синагоги: С докладом выступают пред. После собрания будет устроен концерт силами учащихся девятилетки. Затхлая, скучная пустота комнат, в которых жили поп с попадьей, такие же, как и дом, старые и скучные, давно надоевшие друг другу. Сразу же исчезла скука, когда в дом вошли новые хозяева. В большом зале, где благочестивые хозяева лишь в престольные праздники принимали гостей, теперь всегда людно.

Поповский дом стал партийным комитетом Берездова. На двери маленькой комнатки, направо от парадного хода, мелом написано: Здесь часть своего дня проводил Корчагин, исполнявший по совместительству с работой военкомбата второго батальона всеобщего военного обучения и обязанности секретаря только что созданного райкома комсомола.

Восемь месяцев прошло с того дня, когда проводили они товарищеский вечер у Анны. А кажется, что это было так недавно. Корчагин отложил гору бумаг в сторону и, откинувшись на спинку кресла, задумался… Тихо в доме. Поздняя ночь, партком опустел. Не давно последним ушел Трофимов, секретарь райкома партии, и сейчас Корчагин в доме. Окно заткано причудливыми узорами мороза.

Керосиновая лампа на столе; жарко натоплена печь. В августе послал его коллектив мастерских как молодежного организатора с ремонтным поездом в Екатеринослав. И до глубокой осени полтораста человек двигались от станции к станции, разгружая их от наследия войны и разрухи, от горелых и разбитых вагонов.

Прошел их путь от Санельникова до Полог. Здесь, в бывшем царстве бандита Махно, на каждом шагу следы разрушения и истребления. В Гуляй-Поле неделю восстанавливали каменное здание водокачки, нашивали железные заплаты на развороченные динамитом бока водяной цистерны. Не знал электрик искусства и тяжести слесарного труда, но не одну тысячу ржавых гаек завинтили его руки, вооруженные ключом. Глубокой осенью подошел поезд к родным мастерским.

Цехи приняли обратно в свои корпуса сто пятьдесят пар рук… Чаще стали видеть электрика у Анны. Сгладилась складка на лбу, и не раз слышался его заразительный смех. Опять братва мазутная слушала в кружках его повести о давно минувших годах борьбы. О попытках мятежной, рабской, сермяжной Руси свалить коронованное чудовище. О бунтах Стеньки Разина и Пугачева. Одним вечером, когда у Анны собралось много молодого люда, электрик неожиданно избавился от одного старого нездорового наследства.

Он, привыкший к табаку почти с детских лет, сказал жестко и бесповоротно: Кто-то завязал спор о том, что привычка сильнее человека, как пример привел куренье. Электрик не вмешивался в спор, но его втянула Таля, заставила говорить. Он сказал то, что думал: Иначе до чего же мы договоримся? Цветаев из угла крикнул: А вот если этот форс по шапке, то что же получается? Знает, что куренье ни к чему? А вот бросить — гайка слаба.

Кто Павку знает, тот скажет: Проповедь читать легче, чем быть святым. Резкость тона Цветаева неприятно подействовала на. Электрик ответил не.

Бронгаузер с комментариями

Медленно вынул изо рта папироску, скомкал и негромко сказал: Грош цена тому, кто не сможет сломить дурной привычки. За мной остается ругань. Я, братва, не совсем поборол этот позор, но даже Димка признается, что редко слышит мою брань.

Слову легче сорваться, чем закурить папиросу, вот почему не скажу сейчас, что и с тем покончил. Но я все-таки и ругань угроблю. Перед самой зимой запрудили реку дровяные сплавы, разбивало их осенним разливом, и гибло топливо, уносилось вниз по реке.

Соломенка опять послала свои коллективы, чтобы спасти лесные богатства. Нежелание отстать от коллектива заставило Корчагина скрыть от товарищей жестокую простуду, и когда через неделю на берегах пристани выросли горы штабелей дров, студеная вода и осенняя промозглость разбудили врага, дремавшего в крови, — и Корчагин запылал в жару.

Мастер только головой качал. А через несколько дней беспристрастная комиссия признала его нетрудоспособным, и он получил расчет и право на пенсию, от которой гневно отказался. С тяжелым сердцем покинул он свои мастерские. Опираясь на палку, передвигался медленно и с мучительной болью.

Писала не раз мать, просила навестить, и сейчас он вспомнил о своей старушке, о ее словах на прощанье: В губкоме получил свернутые в трубочку два личных дела: Дне недели старушка парила и натирала ему распухшие ноги, и через месяц он уже ходил без палки, а в груди билась радость, и сумерки опять перешли в рассвет. Поезд доставил его в губернский центр.

Через три дня в орготделе ему вручили документ, по которому он направлялся в губвоенкомат для использования политработником и формировании военобуча. А еще через неделю он приехал сюда, в занесенное снегом местечко, как военкомбат В окружном комитете комсомола получил задание собрать разрозненных комсомольцев и создать в новом районе организацию.

Вот как поворачивалась жизнь. В раскрытое окно кабинета предисполкома заглядывает ветка вишни. Солнце зажигает золоченый крест на готической колокольне костела, что стоит через дорогу, напротив исполкома. В садике перед окном проворно ищут корм нежно-пушистые, зеленые, как окружающая их трава, крошечные гусята исполкомовской сторожихи. Предисполкома дочитывал только что полученную депешу. По его лицу пробежала тень.

Большая узловатая рука заползла в пышную вьющуюся шевелюру и застряла. Николаю Николаевичу Лисицыну, председателю Берездовского исполкома, всего лишь двадцать четыре года, но никто из его сотрудников и партийных работников этого не знает.

Он, большой и сильный человек, суровый и подчас грозный, выглядит тридцатипятилетним. Крепкое тело, большая голова, посаженная на могучую шею, карие, с холодком, проницательные глаза, энергичная, резкая линия подбородка. Синие рейтузы, серый видавший виды френч, на левом грудном кармане орден Красного Знамени. А с той осенней ночи, когда впервые схватил в руки оружие, которое до этого лишь делал, попал Коля Лисицын в буран. Бросали его революция и партия из одного пожара в.

От красноармейца до боевого командира и комиссара полка прошел свой славный путь тульский оружейник. Отошли в прошлое пожары и орудийный грохот. Сейчас Николай Лисицын здесь, в пограничном районе. До глубокого вечера просиживает он над урожайными сводками, а вот эта депеша на миг воскрешает недавнее. Скупым телеграфным языком предупреждает депеша: На границе замечается оживленная переброска поляками крупной банды, могущей терроризировать погранрайоны.

Из окна кабинета Лисицыну виден каждый, кто входит в РИК. Через минуту стук в дверь, — Садись, потолкуем.

Целый час предисполкома не принимал никого. Когда Корчагин вышел из кабинета, был уже полдень. Из сада выбежала маленькая сестренка Лисицына Нюра. Павел звал ее Анюткой. Застенчивая и не по летам серьезная, девочка всегда при встрече с Корчагиным приветливо улыбалась, и сейчас она неловко, по-детски, поздоровалась, откидывая со лба прядку стриженых волос. Его Мария Михайловна давно ждет к обеду, — сказала Нюра.

На другой день, еще далеко до рассвета, к исполкому подъехали три запряженные сытыми конями подводы. Люди на них тихо переговаривались. Из финотдела вынесли несколько запечатанных мешков, погрузили на подводы, и через несколько минут по шоссе загрохотали колеса. Подводы окружал отряд под командой Корчагина. Сорок километров до окружного центра из них двадцать пять лесом пройдены благополучно: А через несколько дней со стороны границы в Берездов прискакал кавалерист.

Всадника и взмыленную лошадь провожали недоуменные взгляды местечковых ротозеев. У ворот исполкома кавалерист тюком свалился на землю и, поддерживая рукой саблю, загремел по ступенькам тяжелыми сапожищами. Лисицын, нахмурясь, принял от него пакет, распечатал и на конверте написал расписку. Не давая коню передохнуть, пограничник вскочил в седло и, сразу же забирая в карьер, поскакал обратно.

Никто не знал содержания пакета, кроме предисполкома, только что прочитавшего. Но у местечковых обывателей какой-то собачий нюх. Из трех мелких торговцев здесь два обязательно мелкие контрабандисты, и этот промысел вырабатывает в них какую-то инстинктивную способность угадывать опасность. По тротуару к штабу батальона ВВО быстро прошли два человека. Один из них Корчагин.

Но то, что секретарь парткома Трофимов в портупее с наганом, — это уже плохо. Через несколько минут из штаба выбежали полтора десятка человек и, поддерживая винтовки с примкнутыми штыками, бегом бросились к мельнице, что стояла на перекрестке. Остальные коммунисты и комсомольцы вооружались в парткоме. Проскакал верхом в кубанке и с неизменным маузером на боку предисполкома.

Ясно — творилось что-то неладное, и большая площадь и глухие переулки словно вымерли — ни одной живой души. В один миг на дверях маленьких лавчонок появились огромные средневековые замки, захлопнулись ставни.

И только бесстрашные куры да разморенные жарой свиньи старательно сортировали содержимое куч. На околице в садах залегла застава. Отсюда начинаются поля и далеко видна прямая линия дороги. Сводка, полученная Лисицыным, была немногословна. След банды теряется в Славутских лесах. Предупреждаю, днем через Берездов в погоне за бандой пройдет сотня красных казаков. Уже через час по дороге к местечку показался конный, а в километре позади конная группа.

Корчагин пристально всматривался. Конник подъезжал осторожно, но заставы в садах не заметил. Это был молодой красноармеец из седьмого полка красного казачества. Разведка была ему в новинку, и, когда его внезапно окружили высыпавшие из садов на дорогу люди, он, увидав на гимнастерках значки КИМ, смущенно улыбнулся. После коротких переговоров он повернул лошадь и поскакал к идущей на рысях сотне. Застава пропустила красных казаков и вновь залегла в садах. Прошло несколько тревожных дней.

Лисицын получил сводку, в которой говорилось, что бандитам не удалось развернуть диверсионные действия, преследуемая красной кавалерией банда вынуждена была спешно ретироваться за кордон. Крошечная группа большевиков — девятнадцать человек — во всем районе напряженно работала над советским строительством. Молодой, только что организованный район требовал создания всего заново.

«Чтобы дочка пошла в хорошую школу, я принес кг макулатуры!»

Близость границы держала всех в неусыпной бдительности. Перевыборы Советов, борьба с бандитами, культработа, борьба с контрабандой, военно-партийная и комсомольская работа — вот круг, по которому мчалась от зари до глубокой ночи жизнь Лисицына, Трофимова, Корчагина и немногочисленного собранного ими актива. С лошади — к письменному столу, от стола — на площадь, где маршируют обучаемые взводы молодняка, клуб, школа, два-три заседания, а ночь — лошадь, маузер у бедра и резкое: Солнце подобралось к зениту.

Зной проникал в самые сокровенные уголки, все живое укрылось под крыши, и даже псы заползли под амбары и лежали там, разморенные жарой, ленивые и сонные. Казалось, деревню покинуло все живое, и лишь в луже у колодца блаженно похрюкивала зарывшаяся в грязь свинья. Корчагин отвязал коня и, закусив от боли в колене губу, сел в седло. Учительница стояла на ступеньках школы, защищая ладонью глаза от солнца.

Конь нетерпеливо топнул ногой и, выгибая шею, потянул поводья. Конь, чувствуя отпущенный повод, сразу забирает в рысь. Тут до слуха Корчагина донеслись дикие вопли. Так кричат женщины на пожаре в селе. Жестокая узда круто повернула коня, и военком увидел, что от околицы, задыхаясь, бежит молодая крестьянка. Выйдя на середину улицы, Ракитина остановила.

На порогах соседних хат появились люди, больше старики и старухи. Крепкий люд весь в поле. Ой, не можу, не можу! Когда Корчагин подскакал к ним, со всех сторон уже сбегались люди. Женщину осаждали, рвали за рукава белой сорочки, засыпали испуганными вопросами, но из бессвязных ее слов ничего нельзя было понять. Какой-то дед с всклокоченной бородой, придерживая рукой полотняные штаны, нелепо подскакивая, наседал на молодуху: Поддубецкие наших насмерть бьют!

На улице поднялся женский вой, яростно закричали старики. И по селу побежало, закружило по дворам призывно, как набат: Корчагин так ударил коня, что тот сразу перешел в галоп. Подхлестываемый криком седока, обгоняя бегущих, норовой рванулся вперед стремительными бросками.

Плотно притянув к голове уши и высоко вскидывая ноги, он все убыстрял ход. На бугре ветряк, словно преграждая дорогу, раздвинул в стороны свои руки — крылья. От ветряка вправо, в низине, у реки, — луга. Влево, насколько хватал глаз, то вздымаясь буграми, то спадая в яры, раскинулось ржаное поле. Пробегал ветер по спелой ржи, словно гладил ее рукой.

Ярко рдели маки у дороги. Было здесь тихо и нестерпимо жарко. Лишь издали, снизу, оттуда, где серебристой змейкой пригрелась на солнце река, долетали крики.

Вниз, к лугам, конь шел страшным аллюром. Но нельзя уже было остановить коня, и, пригнувшись к его шее, Павел слушал, как в ушах свистел ветер. На луг вынесся, как шальной. С тупой, звериной яростью бились здесь люди. Несколько человек лежало на земле, обливаясь кровью. Конь грудью сбил наземь какого-то бородача, бежавшего с обломком держака косы за молодым, с разбитым в кровь лицом парнем. Корчагин налетел на людскую кучу всей тяжестью коня, разбросал в разные стороны дерущихся.

Не давая опомниться, бешено крутил коня, наезжал им на озверелых людей и, чувствуя, что разнять это кровавое людское месиво можно только такой же дикостью и страхом, закричал бешено: И, вырывая из кобуры маузер, полыхнул поверх чьего-то искаженного злобой лица.

Бросок коня — выстрел. Кое-кто, кидая косы, повернул. Так, остервенело скача на коне по лугу, не давая замолчать маузеру, военком достиг цели. Вскоре наехал в Поддубцы районный суд. Долго бился нарсудья, допрашивая свидетелей, но так и не обнаружил зачинщиков. От побоища никто не умер, раненые выжили. Упорно, с большевистским терпением старался судья растолковать хмуро стоявшим перед ним крестьянам всю дикость и недопустимость учиненного ими побоища.

Через то и бьемся каждый год. Кой-кому ответить все же пришлось. А через неделю по сенокосу ходила комиссия, вбивала столбики на раздорных местах. Старик землемер, обливаясь потом, измученный жарой и долгой ходьбой, сматывая рулетку, говорил Корчагину: Посмотрите на линию раздела лугов, это же что-то невероятное!

Пьяный и тот ровнее ходит. А на полях-то что? Полоска шириной три шага, одна на другую залезает, их разделить — с ума можно сойти. И все это с каждым годом дробится и дробится. Отделился сын от отца — полоска наполовину.

Я вас уверяю, что еще через двадцать лет поля будут сплошными межами и сеять негде. Ведь и сейчас под межами десять процентов земли гуляет. Старик снисходительно посмотрел на своего собеседника: Ну, знаете, это еще где-то в далеком будущем. Два парня вбивали колышки. А по обеим сторонам сенокоса стояли крестьяне и зорко наблюдали за тем, чтобы колышки вбивались на месте прежней межи, едва заметной по торчащим кое-где из травы полусгнившим палкам.

Хлестнув кнутовищем ледащего коренника, возница повернулся к седокам и, охотливый на слова, рассказывал: Допрежь этого не. А почалось все, надо полагать, от учительши, фамилия ей Ракитина, может, знаете?

Молодая еще бабенка, а можно сказать — вредная. Она баб в селе всех бунтует, насобирает их да и крутит карусели, от этого одно беспокойство выходит.

  • «Чтобы дочка пошла в хорошую школу, я принес 150 кг макулатуры!»
  • Как закалялась сталь (Островский)/Часть вторая/Глава четвертая
  • Российские фильмы и сериалы

Хрястнешь под горячую руку бабу по морде, — без этого нельзя, раньше, бывало, утрется да смолчит, а нынче их хоть не трогай, а то крику не оберешься. Тут и про народный суд услыхать можешь, а которая помоложе — та и про развод скажет и про все законы тебе вычитает. Тем, пока одевался, с опаской, но весело поглядывал на ледорез. Было похоже на старый чердак. Низкое солнце разрезало сумрак плоскими горизонтальными лучами. Нитка сидела на балке и выжимала черные густые пряди. Бери в две руки и выкручивай, как сырое полотенце.

Вот заметит ваша Валентина, будет. Да они быстро сохнут Ай, я же сказала: Так было пять дней подряд. Рано-рано удирали они на озеро, и начинался праздник, от которого сладко замирала душа. Каждый раз они были на Запретке совершенно одни. Птичка весело проглядела на мальчишку и девчонку и вспорхнула. Теперь Нитка и Тем, выбравшись из воды, не спешили одеваться.

Пока Тем жмурился, Нитка забиралась на скат ледорезной кровли. Там она отворачивалась, и тогда залезал туда же Тем. Они оказывались почти рядом, но между ними стоял торчком полуоторванный кровельный лист. Тем и Нитка видели только головы и плечи друг друга. От вздыбленного листа пахло теплой домашней крышей. То железо, на котором лежали Нитка и Тем, тоже было теплым, не успевало остыть за короткую душную ночь.

Они обсыхали на утреннем ветерке, под первыми, не жаркими еще, но ласковыми лучами Ни разу не нарушили они свое слово: В глубине Тем позволял себе открывать. В воде он видел без очков гораздо лучше, чем на суше. Хотя виделось-то не. Озерная вода была не очень прозрачная, в ней стоял желтоватый сумрак. Раннее солнце только гладило ее, но не проникало внутрь. Но когда Нитка проплывала совсем близко, Тем различал ее светлое тело, черный поток волос и темные от загара ноги.

Однажды Тем и Нитка сошлись под водой лицом к лицу. И Тем увидел, что Ниткины глаза тоже открыты! Даже здесь было видно, какие синие! Нитка чуть улыбнулась и Тем перепуганно вылетел на поверхность чуть не по пояс. Поглядели друг на друга и То, что случилось под водой, было там, в другом мире. А здесь опять все сделалось как раньше Кто именно, Тем не знал, и было ему на это наплевать. Раннее утро этого дня было чудесным, как и прежние. Но к полудню стало пасмурно, зарядил дождик. Сперва теплый, не сильный, но упорный.

Этот дождик шумел за открытым окошком и после обеда, когда Тем лежал в кровати. Летний лагерь "Приозерный" был не то, что давние пионерские лагеря, никто не требовал, чтобы в тихий час "дети" непременно спали. Можно было играть в шахматы, поставив между койками табурет с доской, можно болтать потихоньку. Главное, чтобы каждый был в своей постели. Тем взял с подоконника наугад чью-то потрепанную книжку. Оказалось, это "Повести и рассказы" А.

Тем быстро пролистал давно знакомые истории про белого пуделя,про кошку Ю-ю, про слона, которого привели в гости к больной девочке И наконец наткнулся на нечитанный раньше рассказ "Храбрые беглецы".

Речь шла о мальчишках, живших в давние времена в сиротском пансионе, вроде приюта. В бывшем дворце графа Разумовского! И постели за воспитанниками там заправляли специальные горничные или дядьки Матвей и Григорий Девочки обитали в другой, строго отделенной от мальчишек половине пансиона. Десятилетний воспитанник Нельгин влюбился в смуглянку Мухину и однажды во время урока танцев сунул ей в руку записку с признанием.

Про "тайную связь" как-то узнало начальство. И бедного влюбленного повели наверх, в дортуар, разложили на первой кровати и сняли штанишки Оно нарастало вместе с шумом дождя, который делался все неласковей. Шаги принадлежали дежурной вожатой Шуре. На крыльце Шура накрыла Тема полиэтиленовым дождевиком.

Но в этой заботе было что-то казенное, и она не успокоила Тема. По дороге к штабному домику Тем уже з н а л, зачем его туда ведут. Нитка была уже. Стояла перед голым дощатым столом, за которым разместился "состав суда". Она посмотрела на Тема понимающим взглядом, и он встал рядом, уронив на пол накидку. Младших инструкторов не.

Наверно, из-за деликатности вопроса решили их не приглашать, не играть в демократию. Нитка нагнулась и стала гладить пальцем свежую царапину под коленом. Дождь гулко стучал о фанерные стены, из окна пахло, как бедой, мокрыми сорняками. Климовна села попрямее и сказала: Будем сразу признаваться или сперва поломаемся-поотпираемся?

Нитка, не разгибаясь, стрельнула в директоршу взглядом: В побегах с территории лагеря и в проникновении в запретную зону! Вам разве не известно, что за каждое из таких дел, взятое даже в отдельности, грозит исключение? Тем одолел противную слабость в животе и дрожание коленок. Что бы ни случилось потом, а надо поддерживать Нитку. Слабым голосом, но с намеком на дерзость, он выдал, глядя поверх судейских голов: Сколько народу самовольно купается, всех выгонять, что ли? Климовна далеко вытянула из воротника худую шею.

Не в таком виде, как вы Масштаб скандала и тяжесть неизбежного позора были столь велики, что Тем не смог их почувствовать до конца. Умом все понимал, но большого страха вот удивительно! А мы даже ни разу не взглянули друг на дружку, когда в воду шли и обратно А он что, разве совсем хлюпик?

В ответ Нитка так пфыкнула губами, что полетели брызги: Вам надо поработать с Ксандопулосом, Кобуладзе, — официально сухо заявил. Да, кстати, — обратился он к помрежу, — есть там у нас в пьесе адъютант генерала, текста у него нет, попробуйте подготовить Ксандопулоса на эту роль — хоть один человек будет маршировать на сцене по-настоящему, — добавил он и, повернувшись к мальчику, потрепал его по щеке, подмигнув ему хоть и незаметно, но совершенно явственно.

Так стал Ксандопулос официальным консультантом по шагистике при Вахтанге Николаевиче. Со временем ему даже доверили исполнение роли немецкого офицера в очередном спектакле.

Отдавая резкие команды и пересекая сцену гусиным шагом, Ксандопулос, облаченный в мундир офицера вермахта, был неотразим и придавал особый шарм этому спектаклю Вахтанга Николаевича.

Со временем, однако, количество пьес и спектаклей, где мог найти себе применение талант Ксандопулоса, сильно поубавилось, а вскоре и вовсе сошло на.

Однако в районы старые постановки всё еще вывозили. Играть в районах, особенно зимой и весной, было делом нелёгким; сельские клубы не отапливались, актеры мерзли, но играли, надеясь согреться позже, за ужином, следовавшим обычно по окончании спектакля; в селах не жалели вина и еды для актеров, и столы после представления накрывались прямо в зале, а однажды в зале во время представления залаяла собака, приведенная на спектакль каким-то неискушенным в искусстве сельским жителем.

После одного из таких спектаклей Ксандопулос, всё еще в костюме офицера вермахта уселся за стол вместе с актерами и после нескольких часов возлияний, сильно растрогавших его так же и из-за того, что Вахтангом Николаевичем при всех, то есть публично и громогласно, была провозглашена здравица в его честь с пожеланием дальнейших сценических успехов, что в устах говорившего прозвучало весомо и обещающе, — так вот, после столь волнительных событий Ксандопулос вышел из-за стола порядочно пьяным.

Возвращался он с другими рабочими сцены на грузовике с декорациями, где каждый из них забивался в какой-нибудь угол между декорациями и бортами машины, спасаясь от сильного холодного ветра, сопровождавшего их, пока грузовик мчался по темной и сырой равнине, усаженной кустами чая.

На одном из поворотов машину сильно тряхнуло, и Ксандопулос, убаюканный вином и предвкушением времен, когда он вместе со всеми актерами будет возвращаться со спектаклей в автобусе, вылетел за борт грузовика, и никто этого не заметил. Перепачкавшись в грязи, все еще пьяный, брел он по дороге в форме офицера вермахта, пока не напоролся на местных жителей.

Их особенно потрясла фуражка, вылетевшая с ним из грузовика. Ее Ксандопулос никак не желал снимать, более того, постоянно поправлял ее Избитый на всякий случай, сжимая в руках злополучную фуражку, он был доставлен в отделение милиции, где началось разбирательство, положившее конец его актерской карьере Но рабочим сцены он остался и гордо продолжал нести знамя на парадах и демонстрациях, шествуя впереди колонны театральных работников.

На лацкане его синего в темную полоску пиджака пламенели золотом и киноварью ордена, ввинченные в аккуратно заметанные дырочки. С годами выражение гордой отчужденности усилилось на его лице, предоставляя почти явственную возможность заглянуть в мир греческого монашества, последние представители которого на нашей земле всё еще живут в горах, питаясь медом и дикими фруктами Но Ксандопулос, как мы уже говорили, монахом не.

Он прирабатывал разгрузкой хлеба. У него было три сына, чрезвычайно на него похожих. На параде они шли рядом с ним Иногда вечерами мать с Вахтангом Николаевичем уезжали, и мальчик оставался.

ГДЕ БЫЛИ ДЕВОЧКИ? Диана узнала ВСЁ...

Однажды он вылез из постели, ему захотелось есть, и в одиночестве обошел дом. Стоял летний вечер, за нагретым полом темной веранды болтали о чем-то птицы, молчавшие весь летний жаркий день. Пожевав хлеба с сыром, он уселся на веранде в кресле, разглядывая альбом с репродукциями, лежавший у него на коленях. Чуть позже ему захотелось чаю, но к керогазу подходить было строго-настрого запрещено, и он решил разогреть воду в жестяной кружке на свече. Кружку с водой он укрепил на двух перевернутых жестянках — они ожидали земли и цветочной рассады.

Меж банками он поставил свечу, огонек ее лизал дно кружки. Мальчик выключил свет и стал следить за огоньком в темноте теплой летней веранды, а внизу камешками света дрожал город, охваченный черной каймой моря.

Глядя на ровный, а порой дрожащий листок пламени под кружкой, он уснул. Через час, наверное, он проснулся, в городе было совсем уже мало света, а над черным морем ясно, во много этажей, светили звезды.

Свеча оплыла, и огонек горел меж банок много ниже кружки. Вода в кружке была чуть теплой, и мальчик, узнавший движение пламени, задумался. Потом он убрал банки и свечу, выплеснул теплую воду в ночной мрак сада, в сторону бородатых слоновьих пальм, и отправился спать, в постель. На следующий день он размышлял о том, как греть воду, догоняя пламя свечи. Теперь жестяные банки были не нужны. Кружка должна была перемещаться вслед за убегающим огнем — вниз, вместе со свечой, — он словно видел это: Свеча стояла на столе, на блюдце, но толщину резины пришлось долго подбирать — Боже, сколько приходилось выпрашивать ее у ребят, да и свечи отличались друг от друга, они по-разному горели, по-разному плыли вниз огоньки Автобус вылетал на маленькую площадь с магазинчиком и телефонной будкой, натужно ревел, преодолевая широкую, поднимавшуюся наверх, к парадной части горы, дорогу, усаженную кипарисами и магнолиями, но сама остановка была сбоку, и тут на скорости нечего было и мечтать резко вывернуть руль и подъехать к пассажирам, ожидавшим его на деревянных синих скамьях у телефонной будки сбоку от дороги.

Оттого именно Харлампий устремлялся влево от развилки к горе Чернявского, глушил мотор, и земное притяжение плавно влекло его назад, и вот теперь-то Харлампий выворачивал руль и на заднем ходу прибывал в своей синей коробочке на четырех колесах к остановке и всегда изумленным пассажирам, распахивал дверь без единого звука одним движением длинной никелированной ручки-рычага и провозглашал: Слушая рассказ Харлампия о том, как умно отказался он от этого предложения, в отличие от своего русского товарища, — ведь товарищ его по молодым шоферским годам сгинул неведомо где, а Харлампий этой участи избежал, сославшись, кстати сказать, на необходимость вернуться к себе домой, дабы обучать тайнам вождения автомобилей и покорению пространства других молодых ребят-комсомольцев; так вот, слушая Харлампия, пока автобус катил вниз мимо розовых и белых кустов олеандра по инерции и иногда, если позволял светофор, на холостом ходу делал поворот в конце спуска и вылетал на главную улицу в пальмах, которая вела к белым зданиям гостиниц и морю, Бронгаузер понял, что Харлампий предпочитал землю, ее тяготение, ее способность родить и плодоносить; у него был свой виноградник и мандариновые деревья, вернувшись с войны, он отстроил дом и каждую осень пил молодое вино.

Вот так-то, — заключил. Порою беседы с Бронгаузером-отцом, те беседы, что велись в ресторанной торжественности ушедших времен с крахмальными скатертями на столах, где в вазах под хрусталь красовалась сирень, застенчивая в соседстве с красным плюшем административного столика и пальмой в кадке, с мерным скольжением официанток и напряженными гримасками колпачков автоматических ручек, впивавшихся в нагрудные карманы пиджаков, заполнявших зал, беседы в покое и торжественности, инерционной торжественности ресторанов, маленьких святилищ быта той эпохи Иногда Бронгаузер-старший вспоминал, как находясь в непредставимом отсюда далеке и питаясь в общем-то черт знает чем, он впервые начал задумываться о кулинарии.

Он вполне неплохо устроился по тем временам — его спасала профессия; он был прикреплен к лазарету — чудеса, подобные Лазареву воскрешению, там не случались, в основном речь шла о дистонии, ампутации обмороженных на работе конечностей, лечении производственных травм и прочих человеческих недугов — и ему приходилось и оперировать порой, и назначать лечение, и поддерживать отношения с начальством, стремившимся к поистине непостижимым целям, ведь каждый начальник руководствовался своим личным, порою даже физиологическим отношением к медицине, и со всеми следовало поддерживать добрые или хотя бы ровные отношения, ибо Бронгаузер-отец не забывал, что являясь врачом, он продолжает оставаться заключенным Так вот, теперь уже, в нынешней ресторанной реальности, он порой вспоминал, как в лагерные времена, в холодной, кисейной и крахмально-сырой торжественности лазарета, лишенного самых элементарных препаратов и инструментария, где ему приходилось полагаться лишь на свое молчаливое бычье упорство, иногда посещали его вкусовые ощущения из тех послевоенных времен на Кавказе, когда он научился было ценить некие прелести бытия, внезапно столь резко прерванного заключением Итак, он делился с сидевшим против него сыном фрагментами своих циклопических — такими они представлялись сыну — воспоминаний и размышлений, ведь за пять лет работы в лазарете само течение времени, наполнявшего лазарет новыми больными и недугами, превратило кулинарные изобретения и открытия Бронгаузера-отца, его кулинарные озарения, заполнявшие свободные часы, в сознательно возводимый мост к спасению, мост, создаваемый усилиями собственной воли и воображения, ибо Бронгаузер-старший понимал, что в реальности его лазаретного бытия размышления или воспоминания о любом процессе, более сложном, нежели утоление голода и жажды, могут в конечном счете, в процессе сложной игры противоречивых оттенков, всегда присутствующих в воспоминаниях, превратить его в подобие калеки, лишенного костылей, когда он выйдет, и если выйдет, из мест заключения.

Он вспоминал, как проснувшись однажды в сырую темь мартовского циферблата, безразличного к восходам и заходам редкого, удаленного шарика солнца, он сокрушенно подумал: Прислушиваясь при этом к репликам сына и задавая ему, в свою очередь, вопросы, он вел себя отнюдь не покровительственно, интуитивно полагая, что уж коли сложно наладить эмоциональный контакт с этим мальчиком, выросшим практически в его отсутствие, то следовало бы попытаться сформировать в нем ощущение возможностей неких иных оценок, в том числе и эмоциональных И похоже, что целей он своих достиг, ибо сын не только принял, или, вернее, взял себе фамилию отца, но, что, собственно, важнее, унаследовал и какие-то элементы ауры, что неизменно сопутствовала суждениям и поступкам его отца, хотя, подобно пересаженному молодому побегу или срезанной ветке, переживал он свое детство без него, с другими людьми